+7 (999) 219 - 91 - 91
inforussia@lio.ru

Вера и Жизнь 1, 2014 г.

Сивка-Бурка

Виталий Полозов

Из очередной командировки начальник участка Ляхов вернулся не в самом хорошем расположении духа, да к тому же еще и не совсем здоровым. К вечеру он вызвал к себе домой Хельгу, единственную среди трудармейцев грамотную женщину, работавшую десятником на каменоломне.

– Ты вот что, девка, – кряхтел он, держась за спину, – завтра нужно получить зарплату на участок, а я, вишь ты, прихворнул малость. Где москвичи стоят, знаешь? Ну, те, что у Кармозеро лес заготовляют? Что смотришь? Знаешь – нет?

– Да найду, не иголка, поди. А что там, Иван Иваныч?

– А ничего там, – осерчал он невесть на что. – Договорился я с ними насчет лошади с санями, вот что. Им на заводе пару мешков овса да ящик гвоздей получить нужно, а человека съездить – нету. Вот мы и решили: ты на их лошадке и нам деньги привезешь, и ихние причиндалы получишь. Так что утром раненько шуруй к ним. Девка ты справная, для тебя восемь верст – не расстояние. – И озаботился: – Они там тулуп на дорогу дадут, дак ты не форси, прихвати его. Вон мороз-то как жмет.

– Я прихвачу, – пообещала Хельга.

– И самое главное, – Ляхов принял строгий вид, – перво-наперво деньги сюда доставь, потом лошадку на место вернешь. А то москвичи – народ ушлый: не успеешь оглянуться, как умыкнут денежку. Что еще чище, у них чичас басурмане работают. А те же – ого! – на ходу подметки рвут. Одного молодого сам видел: то ли турок, то ли цыган. Глазами так и стрелят, так и стрелят. С таким ухо держи востро. Кого хошь объегорит, а уж тебя, курицу, и подавно. Поняла? Все, ступай тогда.

Восемь верст для Хельги, и правда, недолог путь. К тому же с некоторых пор эти походы через лес – будь то летом или зимой, все едино, – успели полюбиться ей тем, что в этой глуши она могла ни от кого не таясь, молиться. О, это было прекрасное время уединения с Богом, уединения, в котором так проникновенно звучали ее молитвы ко Христу. Она говорила с Ним о своей нелегкой судьбе, о любви к Нему... И каким же неземным благоговением полонил душу Его ответ! Хельга слышала Иисуса, и время летело так быстро, что другой раз она жалела эту его скоротечность. Странно, но ей в голову не приходили мысли об опасности, а ведь этот край был одной огромной зоной: лагерь на лагере. И побеги зэков не такая уж и редкость; причем бежали в основном уголовники, а от них добра не жди. К тому же зимой можно повстречаться и с волками. И что было бы страшнее – уголовники или волки – еще вопрос. Но, видать, Сам Спаситель оберегал ее от подобных встреч.

Вот и на этот раз Хельга быстро добралась до Кармозеро и отыскала конторку москвичей. Та находилась на краю села, и после короткого разговора их начальник Серов выложил на стол ручку и бумагу:

– Коня дам. Но сперва напиши расписку на двадцать пять тысяч рублей.

– Какую расписку? – растерялась Хельга.

– Как это какую? – удивился в свою очередь и он. – За коня.

– Но Ляхов ничего об этом не говорил, – робко возразила она.

– Так это ж само собою разумеется, вот и не сказал, – развел руками Серов и, видя, что девушка колеблется, назидательно пояснил: – Ты – ответственное лицо. А лошадь – народное добро. Да не боись, ничего с тобой не случится. Это для меня документ на случай проверки, что не использую ли в своих целях вверенное хозяйство. Понятно говорю? Тогда расписывайся. Иначе лошадь не получишь и потопаешь назад. Не думаю, что ваш Ляхов обрадуется.

Хельга расписалась.

– Лечо! – крикнул Серов и кивнул вошедшему смуглому пареньку (похоже, тот самый турок, о котором упоминал Ляхов). – Каурого подготовил?

– Давно, – улыбнулся паренек и с сомнением посмотрел на Хельгу. – Неужели эта девушка поедет? Одна? Тебя как зовут?

– Хельга.

– А ты что, компанию хочешь составить? – беззлобно хмыкнул начальник. – Вижу и рад бы, да только она и без тебя управится. Отдашь лошадь, и бегом на деляну. А то ходишь тут, прохлаждаешься.

– Сам же просил коня запрячь, – обиделся Лечо.

– Ладно-ладно, иди и много не разговаривай.

Паренек, обиженно бормоча, провел Хельгу к небольшому загону за избой и указал на запряженного в сани коня рыжеватой масти. Тот стоял за воротами из двух скрещенных жердей и нетерпеливо бил копытом снег.

– Это Каурка. Сильно не понукай, он сам знает, куда и как идти. Погоди-ка! – вспомнил он что-то, метнулся в избу и тут же вернулся с тулупом в руках. – В дороге укутаешься. И это, – потоптался неловко, – хочу спросить: ты, и правда, не боишься?

В голосе ни насмешки, ни праздного любопытства, только искреннее участие. Хельга кивнула головой и, оглянувшись, тихо сказала:

– Мне это привычно, Лечо. Я Богу молюсь, поэтому и не страшно. Он меня слышит и заступится, если что.

Что-то странное почудилось ей в улыбке паренька, но сказать он ничего не успел. Завидев вышедшего из избы Серова, спешно открыл ворота и махнул ей рукой:

– Тогда возвращайся скорей.

* * *

В контору завода Хельга прибыла еще до обеда, и если с деньгами для рабочих заминки не было, то из-за груза для москвичей пришлось проторчать битых три часа – склад был закрыт. После обеда неожиданно сменилась погода: мороз отступил, в воздухе резко потеплело, и тяжелые, словно налитые свинцом, тучи зависли низко над землей, явно готовясь обновить ее снежный покров. Хельга с тревогой поглядывала на небо: успеть бы домой до бурана. Наконец появился кладовщик, взял накладную и, невнятно ругнувшись, открыл склад. А погрузив товар в сани, процедил ворчливо:

– Принесла тебя нелегкая в таку-то пору. Гли, как бы не занесло в дороге. Вон она, падера-то, уже на всклеве.

Буран, и правда, не заставил себя долго ждать. Едва она выехала с территории завода и, миновав станцию, свернула к лесу, как снег при слабом пока еще ветерке посыпал мелкой крупой, потом, усиливаясь с каждой минутой, повалил крупными хлопьями. Легкие, как пух, они залепляли лицо, быстро и скученно оседали на тулупе, и Хельге то и дело приходилось стряхивать их с себя. Но видимость еще была хорошей, и особой тревоги она не испытывала. Наоборот, очень даже кстати вспомнила, что за первым же глубоким распадком можно свернуть на недавнюю просеку, которая «срежет» угол, и она выгадает километров пять. Конечно, лучше бы сначала вернуться в Кармозеро и отдать лошадку, но ослушаться Ляхова было бы себе дороже. А вот и просека, и Каурый, сопротивляясь и грызя удила, вынужден был свернуть на незнакомую дорогу.

Между тем с усилением ветра и вовсе «разверзлись хляби небесные», и так завьюжило – не видно ни зги. Да оно и без того заметно стемнело. Слишком короток зимний день на севере, особенно в пасмурную погоду. Вот вроде только что день прозрел светом белешеньким, а уж темень снова все своей чадрою занавешивает. И время еще, пожалуй, часа четыре пополудни, но всего-то и ориентиров, что сугробы по обеим сторонам просеки да деревья за ними белыми изваяниями угадываются. До боли в глазах всматривается ездок в неистовую снежную карусель, но что проглядишь в той круговерти?

И когда уже по всем расчетам должен был быть выход на большак, а его нет как нет, тут и Хельга запаниковала. Но вот, наконец, углядела своротку; только как ни старается направить туда коня, не идет он. Храпит, головой мотает, кусает удила, а не идет. Сбросила тулуп на дно саней – и под уздцы его. Уговорила-таки коняжку и метров сто так прошагали, уже и сердце радостно забилось: нашла дорогу! И вдруг на стену из деревьев и наткнулась. И забегала от одного ствола к другому, и враз охватило душу отчаянье: поняла, что оказалась в полосе точечных вырубок. Эти малые лесные островки отстоят недалеко друг от друга и так похожи, что даже днем из них трудно выбраться. Теперь, как ни старайся, а пока не развиднеется, дорогу не найти. Будешь кружить на одном месте. Выход один – назад, к просеке. Но чтобы развернуть сани, пришлось выпрячь коня и самой выруливать их. Умаялась от непосильной тяжести (сани – вам не саночки!), но справилась и снова запрягла Каурку. Он мирно стоял, привязанный вожжами к сосне: неровен час, спугнет его что-то, тогда совсем «весело» будет. И опять же бок о бок выбрались к просеке. Тут-то и пришло на ум напутствие Лечо, что конь, мол, сам знает, где как идти.

– Ну, Сивка-Бурка, вещая Каурка, – вслух пробормотала она, чуть тронула его вожжами и отпустила их, – выручай, милый! – И кулем свалилась в сани, поскольку ноги уже не держали.

Конь, почуяв свободу, пошел ходко, убыстряясь с каждым шагом, а вскоре и вовсе затрусил мелкой рысцой. Буран как-то незаметно стих, и, хотя видимости в лесу не прибавилось, это успокоило Хельгу. Завернувшись в тулуп, она притулилась спиной к мешкам и задремала. Очнулась же от внезапного толчка и мгновенно охватившего ее неясного беспокойства: Каурка тщетно пытался пятиться назад и тревожно всхрапывал. Как ни темно было окрест, но стало ясно, что лес кончился и они находятся в открытой степи. По правую сторону она заметила мельтешащие во тьме крохотные зеленые огоньки. И захолонуло сердце.

«Волки! – мелькнула страшная догадка. – Господи, спаси и помоги!»

Словно услышав ее, Каурый рванул вперед, да так, что она едва не вывалилась из саней. Судорожно уцепившись за тяжелый ящик, Хельга молилась, не отрывая взгляда от этих беснующихся огненных точек, которые, казалось, летели к ним с огромной скоростью. Потом, однако, поняла, что это сани мчались мимо стаи, поскольку волки уже не приближались, а почему-то оставались на месте и даже по мере бега коня стали отдаляться. Вскоре огоньки и вовсе скрылись из виду, и Каурка перешел на шаг. Его спокойствие передалось и Хельге. С трудом разжав затекшие пальцы, она запрокинула голову, вглядываясь в черные, непроницаемые небеса.

– Благодарю Тебя, Иисус! – прошептала онемевшими, как и пальцы, губами.

И тут какая-то невидимая сила разорвала тучи, и из образовавшегося небесного колодца холодным блеском полыхнула луна. Сами же клубы разорванных туч рядом с ней из только что свинцовых чудищ вмиг превратились в нежных светлых барашков, а все пространство до ближайшего перелеска залило ее таинственным светом. И вновь зашлось сердце, но теперь уже не в страхе – в немом благоговении пред Господом. Даже оказавшиеся совсем рядом угрюмые кладбищенские кресты, чернеющие на вспыхивающем мириадами искр синеватом снегу, не только не навели на нее ужас, но еще и послужили ободрением: раз есть кладбище, значит, где-то рядом и жилье. Так оно и сталось: вскоре сани прибыли в Кармозеро.

* * *

Серов не находил себе места. Время шло к полуночи, давно стих уже и буран, а Каурого все нет.

– Надо же было связаться с этим Иваном, – корил он себя. – Не дай Бог, если что случилось с девкой – затаскают легавые. Ему впаяют новый срок, это уж как пить дать, да и мне несладко придется. И так-то копают: как же – «рвачи-москвичи»! А тут и вовсе заделье есть. Ладно хоть додумался расписку взять, иначе бы пиши пропало.

Он в очередной раз, уже без всякой надежды, вышел на улицу, и тут из-за поворота вынырнул Каурый. Серов суетливо помог Хельге сойти с саней, а выбежавший из избы Лечо (будто тоже караулил их!) повел коня в стойло.

– Я должна идти домой, – чуть слышно сказала Хельга.

– Ку-уда-а? – искренне изумился Серов. – Еле-еле душа в теле – и домой? Да еще одежа мокрехонька и пимы. Ну-ка, пошли! – Он завел ее в избу и кивнул на крохотную комнатушку слева от кухни: – Вон там в каморке топчан. Разоболокайся – и на печь все. К утру вещи подсохнут, тогда и тронешься до своих. А пока хлебни-ка вот чайку горячего.

Неимоверная усталость брала свое, и она подчинилась.

– Слушай, а где вас кружило-то? Ты ведь со стороны кладбища прибыла.

– Коня я не послушала, – виновато проронила Хельга. – Думала, как ближе...

– Ага... и заблудилась. И крестов, знать, испугалась? Вон трясет-то как.

– Я не крестов, я волков испугалась.

– Иди ты... – переполошился Серов. – То я и вижу, что Каурый весь в мыле. Где ж ты их встрела, когда?

– Да незадолго до кладбища. Степь там голимая. Только они за нами почему-то не гнались.

Хельга поежилась, а Серов так и забегал по комнате:

– Мать честная! Там же скотомогильник. Мы как раз вечером сдохшую свинью туда свезли. Боров как боров был и вдруг ни с того ни с сего копыта отбросил. Постой, да ведь это и спасло вас с Кауркой! Волкам не до вас было. Э-э, да ты никак молишься? Ну, молись, молись, я на твоем месте, наверное, тоже бы молился. Уйти от стаи волков – это, брат, один шанс из ста. Ну, будет-будет, – по-отечески ласково погладил он ее. – Все позади. Я пошел, а ты устраивайся. Если что, кликнешь: я в горнице с мужиками.

Услышав про мужиков, Хельга вспомнила предостережение Ляхова и, обождав с минуту, бесшумно выскользнула из избы. Теперь на дворе было светло, как днем: луна кругами разошлась по небу и залила своим томным светом всю округу. Хельга прошла в стайку и сунула тряпицу с деньгами в сено рядом с единственным оконцем вверху. И жердочку на то место притулила. Затем вернулась в избу, разбросала вещи по печке и, едва коснувшись топчана, словно провалилась в какую-то бездну.

Но каким бы глубоким ни был сон, а утром встала еще до поваров бригады. И сразу в стайку. Пошарила рукой в стогу и обомлела: денег не было. И оконце тут, и жердочка на месте, а денег нету. Зашлось, заныло сердце, в отчаянье разгребает она сено, и криком кричит душа. Может, заспала чего? Может, не тут спрятала? Господи, помоги! А услужливое воображение уже рисует осуждающие, хмурые лица рабочих, и, обхватив голову руками, Хельга со стоном повалилась на пол:

– Помоги, Господи!

– Эй! – вдруг слышит она тихий голос. – Эй! Иди сюда.

Это Лечо. Виновато улыбаясь, он подает ей что-то.

– Это твои деньги. Я ночью Каурому сена давал, не заметил. Ладно, что он их не сжевал. – И уж совсем виновато: – Я бы сразу отдал, но ты так крепко спала. Прости!

– Это ты прости, что не могу тебя отблагодарить, – коснулась она его руки.

– Можешь, – смутился он. – Ты вчера сказала, что Бог слышит тебя. Это правда?

– Да.

– Помолись за меня в своих молитвах. Чтобы я к родным вернулся. На родину.

– Я и без твоей просьбы буду о тебе молиться. А где она – твоя родина?

– До войны жили в Бессарабии. Гагауз я. А родители мои были верующие.

– Были?

– Не знаю. Может, и есть еще. – Он заторопился: – Пойду я. Если мужики с тобой увидят – засмеют. Помолишься?

– Конечно, Лечо. И ты их обязательно найдешь. Бог поможет. Только верь.

– Я тебе верю.

– Не мне, Лечо, а...

Но он уже исчез.

Не стала задерживаться и она. В безудержном восторге славя Бога за Его милость, Хельга, казалось, не шла, а летела по лесу в полной уверенности, что Бог найдет родителей этому славному парню. Иначе зачем бы Он посылал ему такое испытание. Удержаться от соблазна присвоить деньги – о, это чего-то да стоило!

За воротами лагеря все явно ждали ее.

– Ну, и? – мрачно уставился на нее Ляхов. И, услышав, где она ночевала, пришел в неописуемую ярость: – Тебе что было велено? Сперва сюда! Чего туда поперлась? – И пошел сыпать матюками. Аж позеленел мужик.

– Я же не нарочно, – расплакалась Хельга. – Заблудилась я.

– Заблуди-илась. К турку тебя помануло, вот и весь твой блуд.

– Он не турок. А хоть бы и был им, то что? Если бы не он, то пришлось бы нам сидеть без денег, а мне еще и в тюрьме. Он мне деньги вернул.

– Иван, дай ей сказать, – зашумели женщины. – Деньги на месте, чего тебе еще?

– Ну, валяй, только побыстрее, – милостиво разрешил тот.

Слушая сбивчивую речь Хельги о ее злоключениях, женщины притихли, каждая на свой лад осмысливая пережитое ею. Тронуло это и Ляхова, но виду не подал.

– Ладно, – буркнул недовольно. – Хватит лясы точить. Идите работать.

Женщины двинулись к воротам, на ходу обсуждая услышанное.

– Девки, а ведь свинья сдохла, чтобы Хельгу с конем спасти. Не чудо ли?

– Как Бог-то ей завсегда помогает, – а в голосе то ли зависть, то ли радость.

– Молится она Ему, вот и помогает.

– А что ж ты не молишься?

– Может, и молюсь, тебе откуда знать?

– А я бы хоть и молилась, все одно от страха бы померла. Волки же...

Вечером Ляхов прислал за Хельгой сынишку: помочь, мол, надо с бумагами разобраться. Все уже знали, что Иван будет извиняться. Над ним, как дамоклов меч, висел неотбытый срок, и любая оплошность могла вернуть его за колючку. Из-за этого, в общем-то добрый, даже мягкий по характеру, он иногда взрывался на подчиненных. Правда, тут же и отходил. Так вышло и на этот раз.

– Ты, девка, зла не держи, – миролюбиво начал он, наливая ей чай. – Ведь что мы с женой пережили за эту ночь, не приведи Бог. А случись что с тобой или с конем...

– Ну, с конем, Иван Иваныч, это Вы зря, – простодушно перебила Хельга. – Я за него расписку дала.

– Ка.. – поперхнулся он. – Ка-акую расписку? Кому?

– Этому... из Москвы. На двадцать пять тысяч рублей. Он сказал, Вы так велели.

Ляхов с раскрытым ртом так и обвис на стуле.

– А где она? – сипло спросил.

И от этого его осипшего голоса Хельга почувствовала себя неуютно:

– Я забыла про нее.

Аж подпрыгнул Иван. И вновь мат-перемат, но теперь от отчаянья.

– Меня же снова посадят! Это же москвичи. Я для них быдло, которое можно стричь. Да я же предупреждал! Вот где эти тысячи повиснут, – стукнул он себя по шее. – Ах ты, дурья башка, без ножа зарезала.

– Не станут они Вас стричь, – спокойно сказала Хельга. – Не такой этот их шеф. Он говорил, что тоже бы молился, если бы на моем месте оказался. Не-е, не станет он этого делать. И Бог не допустит.

– Х-хто не допустит? Бог? А где Он? И пошто ж Он тогда допустил, чтобы меня ни за что, ни про что (делал он ударение на предлогах) на червонец укатали? Ну!

– Я поутру сбегаю за распиской.

– Ага, они только и ждут тебя. Нашла дураков, – бессильно опустился на стул Ляхов. – И откуда ты только взялась со своим Богом на мою беду? В общем, – постучал себя теперь уже по голове, – суши, Ваня, сухари. Погулял на воле, пора и честь знать.

Стук по голове совпал со стуком в дверь, и в комнате появилась подруга Хельги:

– Дядь Ваня, тут паренек от москвичей был, бумагу передал. Сказал, чтобы тебе или Хельге отдать.

Ляхов схватил листочек и, мельком взглянув, облегченно выдохнул.

– Она, – растянул губы в улыбке. – Она, чтоб тебя... А вот я щас, – и в каком-то сладострастии разорвал расписку. – А кто, говоришь, был?

– Сказал, что Лечо. Серов, мол, приказал привезти.

– А-а, Серов. Как же, как же, друг мой, можно сказать, – забормотал Иван, пряча глаза. Потом все же нашел в себе силы признаться: – Правда твоя, девка. Турок он или нет, а не все люди плохие. Спасибо тебе за то, что веришь. И в Бога, и людям. Это я уже ни во что не верю. Может, когда-то и была вера, да вся вышла. Вернее, вышибли ее из меня. А пуганая ворона – она ведь и куста боится. Но как бы там ни было, спасибо за урок.

* * *

Уже по весне на станции Хельга увидела Серова. Тот уже садился в вагон, но тотчас узнал ее, спрыгнул с подножки и расплылся в улыбке:

– А-а, старая знакомая! Что, в очередном походе за деньгами? А я тут нашего друга только что проводил. Лечо помнишь?

– Конечно, – радостно кивнула Хельга. – Спасибо и Вам, и ему, что расписку тогда привезли. А куда он поехал?

– Так ведь родители его нашлись. В Молдавии где-то. А ты разве не знала?

– Не-ет, – едва слышно прошептала Хельга, чувствуя, как все ее существо полнится умилением перед Богом. Ведь это был ответ на ее молитвы. – Не знала.

– А я что говорил, – почему-то обрадовался Серов. – А он уверял, что это ты ему помогла в поисках. Я еще посмеялся, что, мол, какие-такие у нее связи на это могут быть? Не-ет, это заслуга его величества случая: был один шанс из ста и... – И осекся. Когда-то он уже говорил ей эти слова. Да, зима, Каурый и волки. У нее не было шанса! Но она молилась. И во внезапно мелькнувшей догадке он воззрился на Хельгу. Бог?! На лице его отразилась буря эмоций, и, словно боясь, что сам в это поверит, он в тревожно-радостном ожидании закончил: – Да не-е, причем здесь ты. Или?

– Ни при чем, это правда, – улыбнулась она сквозь слезы. – Я только молилась Богу, ведь Он – моя единственная связь и надежда на свете. Так что помог тут вовсе не случай, и Вы это знаете.

Поезд уже дал свисток, и Серов, на ходу вскочив на подножку, обернулся.

– Правда ведь, знаете? – донеслось до него.

Держась левой рукой за поручень, он правой медленно помахал в ответ.

– Кажется, да, – шепнули его губы.

Архив