+7 (999) 219 - 91 - 91
inforussia@lio.ru

Вера и Жизнь 1, 2003 г.

Кровь врага

Константин Прохоров

Жаркое лето 1916 года для крестьян деревни Ивановка Н-ской губернии было наполнено тягостным ожиданием. Неподалеку проходила линия фронта. И хотя бои в этих местах носили вялотекущий, позиционный характер и хлеб было велено все равно сеять и убирать, вопрос, кому достанется урожай, оставался открытым. Крестьяне работали спустя рукава, часто собирались в тени небольшими группами и подолгу обсуждали преимущества и недостатки жизни «под немцем». В воздухе, что ни день, кружили аэропланы, возбуждая любопытство и порождая слухи о сброшенных с неба шпионах. Жертвой подобных слухов, по непостижимой русской логике, и стал Федор Петров, евангельский проповедник и основатель местной баптистской общины, несколько лет назад поселившийся в Ивановке вместе со своей большой семьей.

Его «нерусская вера» чувствовалась сразу и во всем: икон в доме не держит, лба сроду не перекрестит, чарку с вином никому не подаст и ни от кого не примет, работает на выделенном ему дрянном поле, как на своем собственном, не жалея ни себя, ни жены с детьми. И вдобавок ко всему – речами прелестными заманил в секту несколько душ православных, которые бегают теперь к нему в дом ни свет ни заря, учатся по складам читать Евангелие и кланяются там «немецкому» Богу.

Долго ломал голову приходской священник отец Лука, как прекратить это безобразие. Еще до начала войны, выбрав удобный случай, пожаловался было на беспокойного сектанта самому генерал-губернатору и одновременно – собственному церковному начальству. Но тогда ничего путного из этого не вышло. Ни гражданская власть, ни духовная – в лице епископа – не вступились за священника и православную веру. Преступлений, говорят, уголовно наказуемых, твой Федор Петров никаких не совершал, а что касательно веры, то его императорское величество государь Николай Александрович милостиво даровали теперь свободу совести всем сектантам... Так что, подожди, отец Лука, пока баптист тот украдет чего-нибудь или, напившись, буянить начнет, тогда, мол, и выселить его из села можно будет куда подальше.

Все бы хорошо, да вот беда: не пьет и не ворует ничего антихрист этот. Не святой он, конечно, жалуются на него время от времени добрые прихожане, да все это ерунда какая-то, зацепиться не за что. Но то было до войны. А теперь время другое, время серьезное. Теперь обещали на его, Луки, патриотический сигнал отреагировать должным образом: шутка ли, в доме у себя Федор Петров намедни немца принимал, другого баптистского проповедника по имени – вот дал Бог имечко, язык сломаешь, одно слово – шпион! – Вильгельм Фридрихович Гоппе. Теперь все, теперь – Сибирь, лет на пять минимум. Слава Тебе, Господи, что открылась наконец «тайна беззакония»!

Федор, беги! Ну, беги же, Христа ради! – увидев в окно машущего условным знаком сына Петьку, закричала жена и толкнула в руки заранее приготовленный узелок с вещами.

– От них разве убежишь, Катя? – неуверенно ответил Федор и задумался.

– Беги, через огороды – и в горы! – вновь взмолилась жена. – Закончится война, вернешься к нам... Прошу тебя! Нас, может быть, одних не тронут...

Федор обнял жену.

– Бедная ты моя, как вы будете без меня?

– Господь поможет.

Федор побежал через огороды, когда пешие полицейские уже подходили к дому. Катя долго не открывала двери, давая возможность мужу уйти как можно дальше. Почувствовав неладное, полицейские обогнули дом и увидели бегущего человека. Местность была открытая, до ближайшей горы довольно далеко, а беглец уже немолод.

– Догоним без стрельбы, – решил урядник Громов и скомандовал сопровождавшим его троим рядовым: – За мной, бегом!

Полицейские побежали по полю, придерживая болтавшиеся на боку шашки. Однако несмотря на молодость и резвость преследовавших, расстояние между ними и беглецом сокращалось крайне медленно. Вскоре стало очевидно, что сектант успеет добежать до склона горы. Полицейские тяжело дышали. Громов хотел уже было стрелять, но, увидев перед собой почти отвесные скалы без признаков растительности, в которой можно было бы укрыться, решил продолжать преследование.

Федор хорошо знал эти места, ставшие для него родными, и, хотя спиной чувствовал приближающуюся погоню, надеялся, что сможет от нее уйти при подъеме. Гору в деревне называли Кривухой, и таила она среди своих причудливых форм и очертаний множество неожиданностей и опасностей для не знающих ее скалолазов. Добежав до первых крупных спасительных камней, Федор, несмотря на усталость, стал ловко взбираться вверх по едва приметной тропе.

– Вперед, за ним! – приказал урядник, тыча указательным пальцем вверх. – Лови шпиона!

Трое полицейских, ворча под нос, полезли в гору. Сам Громов остался внизу и, отдышавшись, выбрал удобное место для наблюдения.

Довольно скоро двое преследователей остановились на крутом подъеме, выразив свою неспособность подниматься выше. Их лица побагровели. Они разводили дрожащими руками и виновато смотрели в сторону урядника. И лишь третий, наиболее выносливый полицейский, несомненно, выросший где-то в горах, уверенно продолжал восхождение. «Каков молодец! От Кравчука не уйдет!» – удовлетворенно подумал Громов, видя, как расстояние до беглеца вновь стало сокращаться.

Между тем силы оставили Федора, он в изнеможении прислонился к камням и стал в отчаянии взывать к Богу: «Господи, помоги!..»

Проворный полицейский, оголив шашку, неумолимо приближался.

– Сдавайся, шпион!.. Сейчас порублю!.. – преследователь задорно посмеивался. Он уже пробовал шашкой дотянуться до ног своей жертвы. – Не поможет тебе Бог, не поможет!

Федор закрыл глаза, не желая видеть, как поднимается его враг, устрашающе стуча шашкой по камням, все ближе подбираясь сверкающим лезвием к его ногам. «Да будет воля Твоя...» – тихо произнесли уста Федора заключение молитвы. И тут же произошло нечто неординарное и неожиданное.

Уже торжествующий полицейский вдруг оступился и сорвался вниз. Он пролетел всего несколько метров до того выступа, с которого две минуты назад угрожал Федору, но этого было достаточно. Ударившись головой о камень, преследователь потерял равновесие и, едва успев схватиться за край скалы, завис над пропастью. Бесполезная теперь шашка валялась неподалеку от него, зажатая между камней.

Урядник Громов внизу недовольно нахмурился. Приказ станового пристава об аресте сектантского проповедника Петрова был под угрозой невыполнения.

– Давай же, Кравчук, поднимайся! – ободряюще закричал он.

Но у Кравчука была пробита голова и порезана шея, кровь заливала его застывшие от ужаса глаза, алым ручейком струилась на маленькую каменную площадку, на которую, из последних сил подтянувшись на руках, он пытался взобраться.

– О Господи! – только и мог сказать Федор, открыв глаза и одним взглядом оценив мгновенно изменившуюся ситуацию.

Теперь ему уже ничто не угрожало. Можно было уходить дальше в горы. Но как быть с полицейским, так его и оставить? Долго ему не провисеть, вот-вот сорвется... Вспомнилось, как его преследователь только что куражился, метил шашкой по ногам, и вот теперь он из последних сил держится за камни побелевшими пальцами, а рукоять его некогда грозной шашки стремительно быстро погружается в растущую на глазах кровавую лужу.

Федор тяжело вздохнул и стал спускаться к своему неудачливому гонителю. Урядник Громов и двое полицейских внизу удивленно и настороженно следили за действиями сектанта. Ноги Федора вскоре встали на площадку, залитую кровью врага. В эту минуту сатана, искушая, невидимо подошел к проповеднику, шепча на ухо слова Писания: «Смотри, как сбылось предсказанное: „Возрадуется праведник, когда увидит отмщение; омоет стопы свои в крови нечестивого“. Твой враг хотел посмеяться над истинной верой, но вот – Божье возмездие! Толкни его в пропасть, как написано: „Блажен, кто разобьет младенцев твоих о камень!“»

Федор даже похолодел от столь ужасающих мыслей, но, помедлив не больше мгновения, схватил обеими руками несчастного полицейского и, сбивая дыхание, потянул его на себя со словами Евангелия: «Отойди от меня, сатана! Написано: „Любите врагов ваших, благо-слов-ляй-те проклинающих вас“».

В следующую минуту беглец и его преследователь, обнявшись, счастливые, уже сидели на крохотном выступе скалы и вместе славословили Бога. Федор, сняв с себя рубаху, перевязал голову раненому. На какое-то время они забыли о цели своего пребывания на этой горе. Небо их обнимало со всех сторон.

Улыбался внизу и урядник Громов. Это не помешало ему, впрочем, строго посмотреть на двух неловких полицейских, застрявших в своем подъеме на гору и дать им недвусмысленный знак быстрее взбираться наверх. Те, успевшие немного отдохнуть, сначала храбро продолжили восхождение, но, подойдя ближе к опасному, почти отвесному месту, где непонятно как на скале сидели Петров и Кравчук, вновь остановились, боясь свернуть себе шею.

Тогда Громов сделался мрачнее тучи и, закинув голову вверх, громко закричал.

– Кравчук! Ну, как ты там?

– Ничего... живой, слава Богу! – ответил не по уставу Кравчук.

Действительно, кровотечение у него чудесным образом уже прекратилось. Он все еще пребывал в возвышенном и восторженном состоянии человека, только что избежавшего неминуемой смерти.

– Кравчук! – продолжил тогда жестко Громов. – Внимательно слушай мой приказ... Приказываю: арестовать сектанта и спустить его вниз... Будет сопротивляться – руби шашкой!

Петров и Кравчук посмотрели друг другу в глаза. Их лица стали серьезны, но не было на них ни страха, ни ненависти.

– Не могу, Громов, он мне жизнь спас! – закричал Кравчук, продолжая смотреть в глаза Федору.

– Кравчук! – властно и зловеще опять зазвучал голос урядника. – Не выполнишь сейчас же приказ, по закону военного времени пойдешь под расстрел!.. – И, немного помедлив, Громов жестко добавил: – И самарянин твой пусть это учтет, если ему тебя так жалко...

Кравчук опустил голову.

– Беги, – тихо сказал он Федору.

– Тебя расстреляют.

– А тебя сошлют в Сибирь.

– Ну, это все-таки лучше расстрела, – улыбнулся Федор, ему уже было ясно, как следует поступить дальше.

Полицейский Кравчук с удивлением смотрел на него.

– И ты пойдешь из-за меня в Сибирь, хотя можешь бежать?

– Пошли вниз, – Федор положил руку ему на плечо, – не вечно же нам тут сидеть...

Кравчук, побледнев и придерживаясь за каменную стену, встал на ноги, затем в отчаянии пнул шашку. Она полетела в пропасть, на прощание что-то злобно проскрежетав.

Федор Петров неожиданно и громко запел христианский гимн – казалось, камни вокруг зазвенели – и, помогая раненому полицейскому, стал спускаться вниз. При этом ослабевший Кравчук рыдал, как ребенок: «Прости меня, друг... Прости ради Бога!..»

Внизу полицейские растроганно наблюдали за этой почти библейской картиной. Даже суровый Громов тихо произнес какую-то молитву и едва заметно осенил себя крестным знамением.

Через неделю после описанных событий Федор Петров, а также его жена и шестеро детей, лишенные имущества, вместе с группой других сектантов из прифронтовых деревень, были отправлены под конвоем в Сибирь. Их провожали несколько отчаянно смелых единоверцев. Рядом с ними за последней телегой, где сидела семья Федора Петрова, какое-то время шел человек в военной форме и с перебинтованной головой. Провожающие приняли его за раненого солдата с германского фронта. Он все время плакал и что-то тихо повторял. Те, кто находился поблизости от него, рассказывали, что его словами были: «Есть Бог, есть! Он защитит, Он поможет!»

Константин Прохоров живет в Петропавловске, окончил Одесскую семинарию ЕХБ в 1997 году, преподает в Казахстане и в Сибири историю Церкви и некоторые другие дисциплины. Печатался в России, Украине, Казахстане, Германии.

Архив